М. Берди, В.К. Ланчиков

Успех и успешность


Русская классика в переводах Р.Пивера и Л.Волохонской.

Трудно оспаривать справедливость правила: “Don’t judge a book by its cover” – «Не суди о книге по обложке». Но и неукоснительно следовать ему тоже не так-то просто. Мало кому удаётся, не взглянув на обложку, сразу оценить то, что под ней.

Западные издатели это знают и, конечно, уснащают обложку самыми лестными аннотациями и отзывами. Судя по ним, каждая книга вот-вот попадёт в список бестселлеров, а автор того и гляди получит Нобелевскую премию.

Но пиар пиаром, а отзывы и аннотации на обложках изданий русской классики в переводах Ричарда Пивера и Ларисы Волохонской отличаются поразительным единодушием. Поражает уже то, что качество перевода вообще удостаивается упоминания – честь, которой могут похвастаться лишь немногие переводчики (в отечественной издательской практике такое и вовсе не принято). Рецензенты в один голос отмечают, что переводы Р.Пивера и Л.Волохонской исключительно точно передают все особенности оригинала: “Absolutely faithful…” – “An especially faithful recreation…” – “A capital job of reconstruction…” – “Fidelity to the original…” – “True to the verbal inventiveness of Dostoyevsky…” Переводы эти объявляются, ни много ни мало, классическими: “This Anna Karenina will be the definitive rendition for generations to come.” – “…Destined to become the definitive edition of Gogol’s short fiction.” – “Every page of the new Karamazov [is] a permanent standard.” – “The Pevear and Volokhonsky translation will become the standard version”.

Правда, человек, мало-мальски разбирающийся в переводе, может углядеть в некоторых похвалах противоречие: с одной стороны, переводчикам ставят в заслугу идиоматичность английского языка (“Lively, idiomatic version”), с другой – сохранение языковых особенностей подлинника (“As close to Dostoyevsky’s Russian as it is possible”), то есть передачу русской идиоматики. Но, может быть, в этом-то и состоит главное достоинство переводов Р.Пивера и Л.Волохонской – может, переводчикам удалось на практике разрешить одну из знаменитых антиномий английского переводоведа Т.Сэвори: «Перевод должен читаться как оригинал» – «Перевод должен читаться как перевод»?

Самый известный рецензент переводов P/V (как обозначают этот творческий союз в академических журналах) не знает русского и дал отзыв, даже не прочитав перевод. Почему Опра Уинфри, ведущая знаменитого ток-шоу включила «Анну Каренину» именно в переводе P/V в число книг своего «книжного клуба», не сообщалось, и, похоже, никто этим вопросом не задавался. Но после этого перевод вышел на первое место в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс» и стал сенсацией: бестселлер-перевод, да ещё перевод классика столетней давности – явление на американском книжном рынке неслыханное.

Впрочем, до появления «Анны Карениной» P/V их переводами восхищались и рецензенты, знающие русский язык и знакомые с оригиналами, – в частности, Андрей Наврозов и Джон Бейли. Два перевода P/V – та же «Анна Каренина» и «Братья Карамазовы» – удостоились премии престижного американского ПЕН-клуба. А Дэвид Ремник, главный редактор влиятельного журнала «Нью-Йоркер» в пространной статье на страницах этого журнала даже утверждает, что в области перевода русской литературы на английский язык P/V сегодня, возможно, «переводчики номер один». Правда, судя по этой же статье, отношение Ремника к P/V не так уж однозначно. Звучала в адрес P/V и прямая критика – звучала, но тонула в шуме аплодисментов.

Успех? В чём-то – да. Можно хотя бы порадоваться тому, что кто-то из переводчиков художественной литературы в США получил признание (обычно их просто не замечают). И чтобы разгадать загадку этого успеха, к творческим методам прославленных мастеров следует присмотреться повнимательнее.

Путь, которым P/V пришли в перевод, не совсем обычен для людей этой профессии, будь то в США или в России. Этот путь можно восстановить по упомянутой статье Д.Ремника (“The New Yorker”, Nov. 7, 2005), интервью с обоими переводчиками, опубликованному в газете «Иностранец» 28 января 2003 года, и сведениям, имеющимся на сайте Американского университета в Париже (AUP), где преподаёт Пивер.

Какова была академическая специальность Пивера, мы не знаем. Сайт Американского университета в Париже лаконично сообщает, что он закончил Аллеганский колледж (Allegheny College) и затем получил степень магистра в Университете Виргинии (University of Virginia). Корреспонденту «Иностранца» Пивер рассказал, что учился в Гарвардском университете, где «посещал летние курсы русской литературы в переводах». После окончания университета Пивер сменил несколько профессий: работал мебельщиком, мастером по починке яхт, подрабатывал в оранжерее (срезал цветы на продажу). Одновременно писал стихи (публиковавшиеся в журнале «Хадсон Ревью» и других изданиях) и переводил с французского, итальянского и испанского (стихотворения Г.Аполлинера и И.Бонфуа, философский трактат Алена «Боги».

Его супруга Лариса Волохонская рассказывает о себе так: «Я родилась в Ленинграде, училась в университете. Занималась лингвистикой. Была в литературных кругах, мой брат Анри – поэт. Кругом были одни литераторы. Путь у меня и в России, и в эмиграции был довольно извилистым. На Западе я четыре года изучала богословие. Я уехала в 1973-м, сперва в Израиль, потом попала в Америку, довольно случайно. Но сейчас, ретроспективно, я ощущаю, что во всём этом был какой-то план (...) Английскому меня учили с детства. Так что перед отъездом в 1973 я уже неплохо знала язык».

Раз уж речь зашла о знании языков, стоит добавить, что, по словам Л.Волохонской, «Ричард-то русского не знает как следует». В других статьях тоже отмечается его слабое знание русского языка, особенно в период работы над первыми переводами русских классиков. В России он побывал, но провёл здесь всего три недели. К явному неудовольствию жены он признавался Ремнику: «Меня никогда не тянуло увидеть Россию. Никогда не тянуло посмотреть Москву. Зачем?»

Как пишет Д.Ремник, к мысли о переводе русской литературы супруги пришли так. Однажды Ричард читал «Братьев Карамазовых» в переводе Д. Магаршака. Заглянув в книгу, Лариса возмутилась: это же совсем не то! В этом переводе Достоевский на себя не похож! Просмотрев и забраковав ещё два перевода (Э.Макэндрью и К.Гарнетт), супруги решили создать свой вариант. Сначала Лариса написала предельно точный подстрочник с комментариями о стиле и синтаксисе каждого предложения, а потом Ричард, советуясь с супругой насчёт той или иной тонкости оригинала, переработал текст так, чтобы получился полноценный, по их представлениям, перевод. Затем супруги несколько раз вместе редактировали получившееся.

Так выработался метод, которым была переведена значительная часть произведений Л.Н. Толстого, Ф.М.Достоевского, Н.В.Гоголя, А.П. Чехова, «Мастер и Маргарита» М.А.Булгакова.

Метод этот не нов. Переводчики старшего поколения, должно быть, помнят, что перевод с подстрочника кормил в советское время многих поэтов и прозаиков, переводивших произведения Джамбула Джабаева, Сулеймана Стальского и других тогдашних классиков. Используется этот метод и в Соединённых Штатах (особенно при переводе поэзии) – например, поэты Р.Уилбур и У. Мервин переводили Мандельштама и Вознесенского при содействии русскоязычных специалистов. Но в какой мере получившиеся произведения, при всех их литературных достоинствах, можно назвать переводом в полном смысле слова, это ещё вопрос.

В отличие от других переводчиков, работающих этим способом, Пивер не ограничивается подстрочником. Р.Вешслер в своей книге о художественном переводе приводит следующий рассказ Пивера о своей работе: «Жена карандашом пишет мне дословный перевод и подробнейшие пояснения к нему. Поучается страшный сумбур, но это-то и хорошо. А потом я начинаю печатать. А чтобы разобраться, что к чему, сверяюсь с другими переводами, потому что только по этим записям ничего не поймёшь».[1] (Курсив наш – М.Б., В.Л.)

Метод, мягко выражаясь, сомнительный. И всё же повременим с выводами и обратимся к практическим результатам и переводческой программе P/V.

Первое, что бросается в глаза при знакомстве с этими переводами – упорное неразличение индивидуальных особенностей речи и общеязыкового. Показать это можно хотя бы на таком отрывке из «Мастера и Маргариты»:

– Третий год вношу денежки, чтобы больную базедовой болезнью жену отправить в этот рай, да что-то ничего в волнах не видно, – ядовито и горько сказал новеллист Иероним Поприхин.

В переводе P/V:

“It’s the third year I’ve paid in so as to send my wife with goiter to this paradise, but there is nothing to be spied amidst the waves,” the novelist Ieronim Poprikhin said venomously and bitterly.

Не станем цепляться к тому, что в переводе Поприхин из новеллиста превратился в романиста (novelist) – такой конфуз может приключиться со всяким переводчиком. А вот на буквальной передаче «ничего в волнах не видно» стоит остановиться подробнее. Во-первых, “there is nothing to be spied amidst the waves” – выражение просто непонятное. Во-вторых, англоязычный читатель, разумеется, расценит этот оборот как собственное авторское изобретение и не сегодня завтра какой-нибудь американский журналист может написать: “There is nothing to be spied amidst the waves, as Bulgakov put it.”

Только выражение-то не булгаковское. Эта ставшая крылатой строка из народной песни «Вниз по матушке по Волге»: «Ничего в волнах не видно – / Одна лодочка чернеет, / Никого в лодке не видно – / Только паруса белеют». И в качестве почти пословичного оно не раз употреблялось в русской литературе и публицистике. Например, у М.Е. Салтыкова-Щедрина в книге «За рубежом»:

Вы уже тем одним счастливы, что видите перед собой прочное положение вещей. Каторга так каторга, припеваючи так припеваючи. А вот беда, как ни каторга, ни припеваючи – ничего в волнах не видно.

Во избежание подобных недоразумений считаем своим долгом уведомить англоязычных читателей,

o что при всём уважении к таланту М.А. Булгакова, было бы неверно приписывать именно ему встречающиеся в упомянутом переводе обороты “the man was no gift” («человек этот не подарочек»), “that’s the whole salt of it” («в этом-то вся и соль») и “sit there stiller than water, lower than grass” («сиди там тише воды ниже травы»);

o что выражения “That’s from another opera,” “A dog’s death for a dog” и “Its song has been sung” принадлежат не Чехову (так P/V в своих переводах рассказов «Человек в футляре», «Бабы» и «Скучная история» передают «Это вы из другой оперы», «Собаке собачья смерть» и «Её песня уже спета»);

o что употреблённые в переводе «Мёртвых душ» обороты: “It’s simply devil-knows-what!”, “God loves trinity” и “For you a human soul is the same as stewed turnip” («Просто чёрт знает что такое!», «Бог любит троицу» и «У вас душа человеческая всё равно что пареная репа») придуманы не Гоголем;

o что в премированном ПЕН-клубом переводе «Анны Карениной» сочетание “to drink up one’s trousers” – не авторский неологизм Льва Николаевича Толстого:

“How dare he say I ordered his trousers stolen! He drank them up, I suppose. I spit on him and his princely rank. He daren’t say that, it’s swinishness!

(– Как он смеет говорить, что я велел украсть у него брюки! Он их пропил, я думаю. Мне плевать на него с него княжеством. Он не смей говорить, это свинство!)

А ведь действительно авторские выражения в «Анне Карениной» встречаются. В том числе то, которое впоследствии стало общеупотребительным – полюбившееся Стиве Облонскому словцо его камердинера Матвея: «Ничего, сударь, образуется».[2]

«А может быть, и образуется! Хорошее словечко: образуется, – подумал он. Это надо рассказать».

Степан Аркадьич (…) мог надеяться, что всё образуется, по выражению Матвея (…)

Однако P/V, при помощи буквальной передачи приписывающие авторам расхожие русские идиомы, воспроизводят этот оборот, придуманный или введённый в широкий обиход Толстым, посредством общеупотребительного “to shape up”: “Never mind, sir, it’ll shape up”. Какое уж тут «по выражению Матвея»!

Мало того, что переводчики заставляют Стиву восхищаться заурядным выражением, они ещё и подбирают для перевода не самый точный эквивалент. “To shape up”, как отмечается в Оксфордском словаре английского языка, имеет значения “to assume a shape or form; to develop or progress” или – когда речь идёт о людях – “to pull oneself together or meet a required standard; to show one’s capabilities. Also, to get oneself into good physical condition”. Но “it” (“it’ll shape up”), понятно, относится не к человеку – значит, остаётся первое значение: развитие, становление чего-либо, приобретение законченной формы. Русское же «образуется», как видно даже из приведённой чеховской цитаты, означает именно «уладится», «обойдётся». В первом случае – уверенность в том, что неопределённое приобретёт отчётливые очертания, во втором – надежда на то, что жизнь расставит всё по своим местам.

Как же англоязычному читателю догадаться, что “to drink up one’s trousers” придумал не Толстой, а за хорошо известным “to shape up” скрывается как раз толстовское выражение?

Исключительная забота о формальной точности у P/V проявляется и в том, как переводчики передают устойчивые формулы и синтаксические особенности устной речи:

«Здравствуйте! – рявкнул кто-то в голове у Степы. – Этого еще недоставало!» (М.А. Булгаков, «Мастер и Маргарита»)
‘Hel-lo!’ someone barked in Styopa’s head. ‘Just what we needed!’
– А что это у вас, великолепная Солоха? – И, сказавши это, отскочил он несколько назад.
– Как что? Рука, Осип Никифорович! – отвечала Солоха. (Н.В.Гоголь, «Ночь перед Рождеством»)
“And what have you got here, magnificent Solokha?” – And having said it, he jumped back slightly.
“How – what? An arm, Osip Nikiforovich!” replied Solokha.

– Да, хороша, – проговорила она, наконец. – Очень даже. (Ф.М.Достоевский, «Идиот»)
“Yes, good-looking,” she said at last. “Even very.”

– Я никому никогда не рассказывал, тебе первому сейчас расскажу, конечно, Ивана исключая, Иван всё знает. Раньше тебя всё знает. Но Иван – могила. (Ф.М.Достоевский, «Братья Карамазовы»)
“I’ve never told anyone, you’ll be the first, except for Ivan, of course, Ivan knows everything. He’s known it for a long time before you. But Ivan’s a grave.

– Голубчик мой, – бормотала она, дрожа от радости, – Владимир Платоныч! Откуда Бог принёс? (А.П.Чехов, «Душечка»)
“My little dove!” she murmured, trembling with joy. “Vladimir Platonych! Where did God bring you from?”

«Голубчик мой» как “my little dove” – интересное решение. Но будем надеяться, оно никого не вдохновит перевести обращение «лапочка» как “my little paw”.

Порой добросовестное копирование синтаксиса приводит к ещё более занятным последствиям. Попробуем разобраться, какое чувство выражает вопрос Стивы Облонского: “What, you didn’t expect me?” Скорее всего, удивление: если перевести эту реплику с английского на русский, получится: «Как, вы меня не ждали?» На самом же деле – у Толстого – неожиданно прибывший Стива всего лишь интересуется: «Что, не ждали?»

Такое же не предусмотренное оригиналом удивление проявляют герои и других произведений русской классики в переводах P/V:

– Здравствуй, Ганька, подлец! Что, не ждал Парфёна Рогожина? (Ф.М. Достоевский, «Идиот»
“Greetings, Ganka, you scoundrel! What, you weren’t expecting Parfyon Rogozhin?”

– Что, готов мой сундук? (Н.В.Гоголь, «Ночь перед Рождеством»)
“What, is my chest ready?

– Вы что, были у врача? (М.А.Булгаков, «Мастер и Маргарита»)
“You’ve, what, been to the doctor?”
При таком подходе чудеса случаются не только с интонацией и коммуникативным намерением персонажа, но и с его образом в целом. Кто, например, мог бы произнести реплику, которая в переводе P/V звучит так: “Good-bye, brothers, God be with you!”? В романе Дж.Элиот “Felix Holt, the Radical” подобным образом священник Руфус Лайон прощается с дьяконом: “God be with you, brother. We shall meet to-morrow, and we will see what can be done to subdue these refractory spirits”.

Но P/V переводили текст не об особах духовного звания: так они передали слова купца Кузмичёва из чеховской «Степи» при расставании с подводчиками: «Прощайте, братцы! С Богом!». (В переводе «Степи», выполненном Р.Хингли: “Good bye, lads, and good luck”).

А что получается в связном тексте, видно по переводу сцены из «Братьев Карамазовых», где Коля Красоткин прощается со случайно повстречавшимся ему мужиком:

– Прощай, Матвей.
– Прощай.
– А ты разве Матвей?
– Матвей. А ты не знал?
– Не знал; я наугад сказал.
– Ишь ведь. В школьниках небось?
– В школьниках.
– Что ж тебя, порют?
– Не то чтобы, а так.
– Больно?
– Не без того!
– Эх, жисть! – вздохнул мужик от всего сердца.

“Good-bye, Matvey.”
“Good-bye.”
“Are you really Matvey?”
“I am. Didn’t you know?”
“No, I just said it.”
“Well, I declare. You must be one of them schoolboys.”
“One of them schoolboys.”
“And what, do they whip you?”
“Not really, so-so.”
“Does it hurt?”
“It can.”
“E-eh, that’s life!” the peasant sighed from the bottom of his heart.

Как можно заключить по этому переводу, в России во времена Достоевского попадались удивительные мужики. Изъяснялись они как благовоспитанная мисс XIX века откуда-нибудь из Южных штатов (“Well, I declare”),[3] но тут же сбивались на слог полуграмотного ковбоя (“You must be one of them schoolboys”). К тому же, словно читая мысли собеседника, они удивлялись фактам, о которых тот ещё ничего не говорил: “And what, do they whip you?” Но, как и положено русским мужикам, они были склонны к покорности и фатализму: “E-eh, that’s life!” – что-то вроде французского: “C’est la vie”. Правда, у Достоевского Матвей не утешает Колю, а сокрушается («Эх, жисть!»), но зато почти каждое слово реплики передано с изумительной бережностью. К сожалению, понятие «наугад» из диалога пропало полностью, а уклончивое «Не без того» заменилось бледным “It can”.

Если прибавить сочетания вроде “unclean powers”(нечистая сила), “freedom of person” (свобода личности), “to look one’s eyes out” (все глаза проглядеть), “to pour buckets” (лить как из ведра), “to enter into the situation” (входить в чьё-то положение), “the woman question” (женский вопрос) и тому подобные кальки, диагноз, как будто бы, ясен: хронический буквализм. И можно было бы не ломиться в открытую дверь, а просто-напросто вспомнить полувековой давности статьи И.А.Кашкина, где он громит провозглашённый Е.Л.Ланном «принцип технологической точности» (тогдашнюю попытку теоретического обоснования буквализма)[4] – и дело с концом. Но, во-первых, P/V далеко не так последовательны в своём буквализме, как Ланн: одни русские идиомы они передают буквально, а другим находят английские аналоги, где-то сохраняют синтаксический рисунок оригинала, а где-то изменяют в соответствии с нормой английского языка, что, видимо, и дало повод для противоречия в похвалах рецензентов, превозносящих переводы P/V то за богатство английской идиоматики, то за «верность» стилю переводимого автора. А во-вторых, повторение доводов Кашкина не поможет ответить на вопрос, что же стало причиной шумных восторгов, о которых говорилось в начале статьи. Чтобы во всём этом разобраться, стоит обратить внимание на теоретические взгляды P/V.

Продолжение статьи

Русский   English


ICQ
229111723
Skype My status
interpreter7

Интересные
статьи
:

Английский еще не профессия?
читать...

Как платить переводчику фрилансеру?
читать...

Творческая лаборатория переводчика
читать...

Цена или качество перевода?
читать...



Николай Левашов «О Сущности, Разуме и многом другом...»

 

Rambler's Top100



© 2006-2008